102 >

   Самым странным из всех учителей Филипа был  преподаватель  французского
языка мсье Дюкро - гражданин города  Женевы.  Это  был  высокий  старик  с
болезненным цветом лица и впалыми щеками; длинные седые волосы его  сильно
поредели. Он ходил в поношенном черном  пиджаке  с  протертыми  локтями  и
брюках с бахромой. Рубашка его давно нуждалась в стирке. Филип ни разу  не
видел на нем чистого воротничка. Мсье  Дюкро  мало  говорил,  уроки  давал
добросовестно, хоть и без особого интереса, появляясь  и  уходя  минута  в
минуту. Получал он гроши. Человек он был необщительный, и то, что Филип  о
нем знал, он услышал от  других:  говорили,  что  мсье  Дюкро  сражался  с
Гарибальди против папы, но с возмущением покинул Италию, выяснив, что  все
его усилия добиться свободы - под нею он подразумевал создание  республики
- привели к замене одного ярма другим. Из Женевы его выслали  за  какие-то
политические прегрешения. Филип с любопытством разглядывал мсье Дюкро - уж
очень он не  подходил  к  его  представлению  о  революционере:  швейцарец
говорил тихим голосом и был изысканно вежлив, никогда не садился, пока его
об этом не просили, а в тех  редких  случаях,  когда  встречал  Филипа  на
улице, изящным жестом снимал шляпу.  Он  никогда  не  смеялся  и  даже  не
улыбался. Более  зрелое  воображение  нарисовало  бы  подающего  блестящие
надежды юношу, вступившего в жизнь в 1848 году, когда у королей при  одной
мысли о их  французском  собрате  пренеприятно  ломило  шею;  быть  может,
пламенная жажда свободы, которая охватила всю Европу и смела все пережитки
абсолютизма  и  тирании,  воскресшие  в  годы  реакции,  последовавшей  за
революцией 1789 года, ни в одной другой груди не зажгла более яркого огня.
Легко было себе представить его - страстного поклонника учения о  всеобщем
равенстве и правах человека  -  в  пылу  горячих  споров,  сражающимся  на
баррикадах в Париже, спасающимся от  австрийских  кавалеристов  в  Милане,
брошенным  в  тюрьму  здесь,  высланным  оттуда,   черпающим   надежду   и
вдохновение в магическом слове "свобода"... Но вот,  постарев,  сломленный
болезнями и лишениями, не  имея  других  средств  к  существованию,  кроме
грошовых уроков, которые он с трудом находит, он очутился  здесь,  в  этом
опрятном городке, под пятой тирании, более деспотической, чем любая другая
в Европе. Быть может, его замкнутость скрывала презрение к человечеству  -
ведь оно отреклось от великой мечты его молодости  и  погрязло  в  ленивой

Следующая

102 >