295 >

ее плоская грудь и узкие бедра, он ненавидел  ее  мещанскую  прическу.  Он
презирал и проклинал себя за то, что любит ее.
   Но он был  совершенно  беспомощен.  Он  чувствовал  себя  так  же,  как
когда-то в школе, попавшись в  руки  какому-нибудь  рослому  мучителю.  Он
отбивался изо всех сил, но потом его вдруг охватывало  такое  безразличие,
что он до сих пор помнил ту томящую  слабость,  которая  словно  параличом
сковывала ему руки и ноги. Он становился беспомощным, как мертвец.  Вот  и
теперь он испытывал такую же слабость. Он любил эту женщину,  он  понимал,
что до сих пор еще никого  не  любил.  Он  прощал  ей  все  недостатки  ее
наружности и характера; может быть, он любил их тоже - во  всяком  случае,
они ему не мешали. Казалось, он совсем потерял себя и находится во  власти
какой-то неведомой силы, которая  толкает  его  против  воли,  против  его
интересов. И, больше всего на свете ценя свободу, он  ненавидел  опутавшие
его цепи. Он смеялся над  собой,  вспоминая,  как  часто  мечтал  испытать
всепоглощающую страсть. Он ругал себя за то, что поддался ей. Он  старался
припомнить, с чего это началось; как было бы все хорошо, не пойди он тогда
с Дансфордом в кафе. Он сам был во всем виноват. Если бы не  его  дурацкое
самомнение, он никогда бы и думать не стал об этой наглой девке.
   Но так или иначе то, что сегодня случилось, положило  этому  конец.  Он
больше не может к ней вернуться, если не  совсем  потерял  всякий  стыд  и
совесть.  Он  жаждал  избавиться  от  этого  рабского  чувства:  оно  было
недостойно и унизительно. Он больше не смеет думать о Милдред. Скоро  боль
пойдет на убыль. Он подумал о прошлом. Неужели  Эмили  Уилкинсон  и  Фанни
Прайс терпели из-за него такие же муки, какие он испытывает сейчас? В  нем
зашевелилась совесть.
   - Но я ведь тогда не знал, что это такое, - говорил он себе.
   Спал он прескверно. На следующий день было воскресенье, и он  занимался
биологией. Сидя за книгой, он беззвучно шевелил  губами,  повторяя  каждую
фразу, чтобы  лучше  сосредоточиться,  но  ничего  не  мог  запомнить.  Он
поминутно думал о Милдред, повторял слово в слово их  последний  разговор.
Ему нужно было насильно  заставлять  себя  вернуться  к  книге.  Он  пошел
прогуляться. К югу от Темзы улицы были неказисты и в будние  дни,  но  всю
неделю там царили шум и движение, придававшие им,  несмотря  на  убогость,
оживленный вид; по воскресеньям же, когда лавки были закрыты и на мостовых
не грохотали экипажи, эти улицы, погруженные в тишину и покой, становились

Следующая

295 >