397 >

   Филип уехал в Лондон дня за два до начала занятий, чтобы  успеть  найти
себе квартиру. Он поискал в районе  Вестминстер-Бридж-роуд,  но  убожество
этих  улиц  вызвало  у  него  отвращение;  наконец  он  снял  квартиру   в
Кеннингтоне - эта часть города показалась ему тихой и слегка  старомодной.
Она напоминала немножко тот Лондон за Темзой, который  знал  Теккерей;  на
Кеннингтон-роуд,  по  которой  когда-то  проезжало  огромное  ландо,  везя
семейство Ньюкомов в Вест-энд, распускались на платанах  листья.  Дома  на
улице, которая приглянулась Филипу, были двухэтажные, и чуть не  в  каждом
окне висели объявления о том, что здесь сдаются квартиры. Филип постучал в
дверь дома, где квартира  сдавалась  без  мебели,  и  суровая,  молчаливая
женщина показала ему четыре маленькие комнатушки;  в  одной  из  них  были
кухонная плита и раковина. Хозяйка спросила  с  него  девять  шиллингов  в
неделю. Филипу  не  нужно  было  так  много  комнат,  но  квартира  стоила
недорого, а ему  хотелось  поскорее  устроиться.  Он  поинтересовался,  не
возьмется ли хозяйка  убирать  комнаты  и  готовить  ему  завтрак,  но  та
ответила, что у нее и без того хватает работы. Филипа это даже обрадовало:
она дала ему понять, что интересуется только квартирной платой, а во  всем
остальном пусть  живет,  как  хочет.  Хозяйка  посоветовала  обратиться  в
бакалейную лавку за углом - она же была и почтовой конторой:  может  быть,
там ему порекомендуют женщину, которая согласится его обслуживать.
   У Филипа постепенно скопились кое-какие пожитки: кресло, купленное им в
Париже, стол, несколько рисунков и персидский коврик, подаренный  Кроншоу.
Дядя предложил ему складную кровать, в которой теперь, когда он больше  не
сдавал дом на лето, не было нужды; истратив еще десять фунтов, Филип купил
себе все необходимое. Он заплатил десять шиллингов за то, что его  будущую
гостиную оклеили светло-золотистыми  обоями;  повесил  один  из  парижских
этюдов Лоусона, фотокопии "Одалиски" Энгра и "Олимпии" Мане,  которыми  он
постоянно любовался в Париже во время бритья. В память о том, что он и сам
когда-то  занимался  живописью,  Филип  прибил  на  стенку  портрет  углем
молодого испанца Мигеля Ахурии; это было лучшее,  что  Филип  нарисовал  в
своей жизни: обнаженный натурщик стоял,  сцепив  руки  и  крепко  упираясь
ногами в пол, вся его фигура дышала какой-то  необычайной  силой,  а  лицо
выражало поразительную решимость. Самое страшное  на  свете  -  это  когда

Следующая

397 >