417 >

   - Я ем здесь потому, что могу побыть один, - сказал он. -  Дела  у  них
идут  плохо,  сюда  никто  не  заходит,  кроме  нескольких  проституток  и
двух-трех безработных официантов; ресторан, наверно,  скоро  закроется,  и
кормят здесь отвратительно. Но их разорение мне на руку.
   Перед ним стоял стаканчик абсента. Прошло почти три года, с тех пор как
они расстались, и  Филип  был  потрясен  переменой,  которая  произошла  с
Кроншоу. Прежде он был скорее грузен, теперь же лицо у него было высохшее,
желтое, кожа на шее обвисла и сморщилась; одежда болталась мешком,  как  с
чужого плеча, воротничок казался на три или на  четыре  номера  шире,  чем
надо, что делало его еще более неряшливым. Руки непрерывно дрожали.  Филип
вспомнил его почерк: неровные строчки, бесформенные каракули. Кроншоу был,
очевидно, тяжело болен.
   - Ем я теперь мало, - сказал он. - По утрам меня всегда тошнит. На ужин
заказываю суп, а потом беру кусочек сыру.
   Взгляд Филипа был невольно устремлен на абсент, и  Кроншоу,  перехватив
его, ехидно посмотрел на собеседника, словно издеваясь  над  его  попыткой
воззвать к здравому смыслу.
   - Да, вы правильно поставили диагноз.  Небось,  считаете,  что  мне  не
следовало бы пить абсент?
   - У вас, очевидно, цирроз печени, - сказал Филип.
   - Да, по-видимому.
   Он насмешливо поглядел на Филипа; прежде этот взгляд заставлял молодого
художника  болезненно  чувствовать  свою  ограниченность.   Взгляд   этот,
казалось, говорил, что все рассуждения Филипа уныло тривиальны: ну хорошо,
вы признали очевидную истину,  стоит  ли  еще  распространяться  по  этому
поводу?
   Филип переменил тему.
   - Когда вы собираетесь обратно в Париж?
   - Я не собираюсь в Париж. Я собираюсь умереть.
   Простота, с какой он это сказал, потрясла Филипа. Он раздумывал, что бы
ему ответить, но всякие слова казались  такими  неубедительными.  Он  ведь
знал, что Кроншоу болен смертельно.
   - Значит, вы намерены обосноваться в Лондоне? - неловко осведомился он.
   - А что мне Лондон? Я здесь как рыба,  вытащенная  из  воды.  Брожу  по
людным улицам, меня со всех сторон толкают, а у меня такое чувство,  будто
я попал в мертвый город. Мне не  захотелось  умирать  в  Париже.  Я  решил
умереть на родине. Не понимаю, в чем тут дело, но какая-то внутренняя тяга
привела меня наконец домой.
   Филип знал женщину, с которой жил Кроншоу, и его двух чумазых детей, но
Кроншоу ни разу о них не помянул, и  Филип  не  решался  о  них  спросить.

Следующая

417 >