Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих - 13
46 >
и ему волей-неволей приходилось думать самостоятельно. Он прочел множество книг, и в голове его роились мысли, которые он еще и сам не вполне понимал; может, поэтому они так будоражили его воображение. Болезненная застенчивость делала его замкнутым, но в душе у него что-то созревало, и он смутно начинал отдавать себе отчет в том, что он - личность. По временам эта личность самого его удивляла: он совершал безотчетные поступки и, раздумывая о них потом, так и не мог их себе объяснить. Он подружился с мальчиком, по фамилии Люард, и однажды, когда они вдвоем играли в классе, Люард стал показывать какой-то фокус с ручкой из черного дерева, принадлежавшей Филипу. - Брось валять дурака, - сказал Филип. - Ты ее сломаешь. - Не сломаю. Но не успел он договорить, как ручка переломилась пополам. Люард с испугом посмотрел на Филипа. - Прости, пожалуйста. Мне ужасно жалко, что она сломалась. По щекам Филипа катились слезы; он не произнес ни слова. - Послушай, что с тобой? - с изумлением спросил Люард. - Я куплю тебе точно такую же ручку. - Мне не ручки жалко, - сказал Филип дрожащим голосом, - но ее подарила мне мама перед смертью... - Послушай, Кэри, извини меня, пожалуйста... - Да что там. Чем же ты виноват... Филип взял обломки ручки и, глядя на них, старался сдержать рыдания. Он чувствовал себя ужасно несчастным и сам не знал почему: ведь он-то отлично помнил, что купил эту ручку за шиллинг и два пенса в Блэкстебле, во время каникул. Филип сам не мог понять, что заставило его выдумать эту трогательную историю, но так горевал, словно все это была правда. Набожная атмосфера в семье священника и религиозная обстановка в школе сделали Филипа очень совестливым; он привык верить в то, что искуситель не дремлет, охотясь за его бессмертной душой, и, хотя он и не был правдивее других ребят, всякая ложь заставляла его потом горько раскаиваться. Думая об этом происшествии, он очень каялся и наконец решил пойти к Люарду и сознаться в том, что все выдумал. И, пуще всего на свете боясь унижения, он целых три дня тешился мыслью о том, какую горькую радость испытает, унизив себя во славу Божию. Однако дальше этой мысли он не пошел. Он облегчил свою совесть более легким способом - покаявшись только перед всевышним. Но Филип так и не понял, почему его взволновала история, которую он же сам выдумал. Ведь слезы текли по его грязным щекам, и это